В понедельник на Чистых прудах было около 5 тысяч человек. Немного напряженная обстановка, повышенные голоса ораторов и чертов дождь с пронизывающей до костей сыростью. Народ разношерстный, но умный: лозунг «Революцию!» здесь не поддержат, как не будут поддерживать и в последующие дни. Потом будет марш до Лубянки, сотни задержанных, среди которых окажется много довольно случайных и мало агрессивно настроенных людей, несанкционированная Триумфальная площадь и показательный цирк с детьми-барабанщиками и свежеиспеченными студентами-активистами. Еще сотни задержанных.

До вечера пятницы отдыхали и согласовывали. Переносили, договаривались, ругались по поводу места. Нас пытались жалко водить за нос, о нас не говорили по телевизору. Социальные сервисы неожиданно стали огромным живым СМИ, а Дуров оказался чуть ли не одним из главных в борьбе за свободу слова. Зомбоящик по указу будет рассказывать всякую херню, а «Коммерсант» станет стартовой страницей в браузере.

Четвертого декабря я впервые за долгое время осознаю себя гражданином страны в которой родился. Еще вчера чуть ли не самый аполитичный из своего круга общения, почувствую страшную обиду за свой народ, который всегда любил, в отличие от государства. Любил, люблю и буду любить тем сингулярным и иррациональным чувством, что затмевает любые недостатки и здравые доводы. Обида перерастет в полностью лишенный агрессии гнев, который закипит и напомнит о том самом чувстве собственного достоинства, что приведет вместе с тысячами на Чистые пруды, что не остановит после плотного общения с сотрудниками полиции и отправит на Болотную площадь вместе с десятками тысяч.

Наконец, наступит суббота. Мы оденемся потеплее и пойдем вместе под серое небо и снегопад. Молодые, умные, образованные, веселые. Там, на площади, нас встретит множество знакомых, и вот уже мы начнет расти и включит в себя родителей, учителей, друзей. Мы будем стоять под снегом и изо всех сил вслушиваться в доносящуюся речь Парфенова, которого я готов слушать всю свою жизнь. Вокруг будут очень интеллигентные лица, а остроумные плакаты вызовут детский восторг. Разноцветные флаги, шарики, ленточки, шутки, цветы, бесконечные извинения протискивающихся в толпе… Я встану спиной к сцене и буду смотреть на сотни прекрасных лиц, в сотни умнейших глаз. И вдруг станет ясно, что мы включило в себя всех, кто там стоял. Причем не превратилось в серую толпу, а оказалось огромной мирной группой мыслящих людей, каждый из которых — личность. И тогда недавняя обида сменится бесконечной гордостью за нас, кто пришел.

В толпе будет неожиданно тепло. Когда подмерзнем и проголодаемся, пойдем гулять. Устанем, доберемся, наконец, до «Квартиры 44», где в хорошей компании будем есть, пить глинтвейн, улыбаться, курить, смеяться, отогреваться и отдыхать. Нас будет пьянить чувство какой-то внутренней свободы, сладкая и сытая усталость и просто немножко счастья. Немножко общего, немножко личного. И неожиданно для себя я пойму, что черная полоса-то закончилась. Началась снежно белая, хоть и снега пока негусто.

Всем спасибо! Было весело!

Дамы

Француженки страшно обезобразились. Так как институт Фурье находится в самом центре кампуса, за день я вижу их достаточно, чтобы иногда тихонько подвывать от ужаса. Начать стоит с моей давней теории о том, что французские барышни хороши в возрасте до 18 и после 35. Где-то посередине наступает провал любых ожиданий, который тщательно скрыт местной модой одеваться. Человек неискушенный может первое время обманываться, но и он скоро поймет, что толпа совершенно одинаково одетых девушек оставляет желать лучшего, а разнообразие стиля на самом деле отсутствует (хотя и довольно умело замаскировано). Эта же самая общая мода сыграла с девицами дурную шутку. Пару лет назад стали повсеместно появляться мешковатые штаны и джинсы, которые делают все, что ниже таза, абсолютно бесформенным. Что же произошло? Правильно! Огромное количество mademoiselles отъели себе здоровенные задницы. Все, конечно, не так плохо, как по другую сторону Ла-Манша, но тревогу бить пора. Вдобавок ко всему, они умудряются оставаться непропорционально худыми выше таза, что особо выделяет на общем фоне, простите, жопу. Впрочем, дамы бальзаковского возраста (в его правильном понимании), бывают очень хороши. Также за все это время было замечено одно прекрасное создание в белом пальто. Ну, пусть хоть так. А то я уж отчаялся. [Я писал это пару дней назад. С тех пор было обнаружено, что в буржуазном городе Анси все совсем не так плохо!]

Транспорт

Гренобль — город маленький. Машин не очень много, хотя некое подобие заторов на выездах бывает. Основных средств передвижения можно насчитать четыре: автобус, трамвай, велосипед, ноги. На автобусе я не ездил, но они довольно славные. Некоторые ходят на газу и всем об этом сообщают огромной экологической надписью. Трамвай — основное средство передвижения. Трамваи очень клевые, современные и довольно удобные. Велосипед рвет все и вся, потому что местные велосипедисты иногда кажутся мне безумнее московских водителей. Если бы я был за рулем, то сбивал бы их штук по десять на дню, причем не по злому умыслу и не нарушая правил дорожного движения. Про ноги все понятно… Хотя, не совсем так. Скажем, в институте народ делится на несколько групп. Сначала идут автомобильные и трамвайные математики. Многие из них считают, что на велосипеде ездить уже холодно. С ними не согласны люди второй группы — велосипедные. Кстати, особым шиком здесь считается ехать с руками не на руле, а в карманах (вроде как греешься). Но все это не стоит и ломаного гроша в сравнении с третьей группой. А именно, есть те, кто в кампус прибегает. В здании есть несколько душевых, но все же… Бежать полчаса на работу, когда за бортом 3 градуса (утром или вечером). Увольте!

Pintade

По понедельникам проходит институтский семинар, причем сразу два доклада: рано с утра и после обеда. Во вторник было решено сходить небольшой компанией (включая докладчиков) поужинать в приличном заведении. Итак, исходные данные: за столом имеются двое русских, двое немцев, пара итальянцев и один француз. Ровно по одному из каждой национально группы — жители Гренобля.

Здесь стоит сделать лирическое отступление о том, что истинное владение языком наступает при выполнении нескольких условий. Среди них возможность прочесть и понять весь раздел спортивных новостей в газете (считается самым сложным) и меню в более или менее произвольном ресторане. Если быть совсем точным, то высший класс (на мой скромный вкус) — знать названия рыб и птиц.

Итак, задача состоит в выборе блюд. Основы французской кухни я вполне себе понимаю, но регулярно приходится что-то выяснять. Довольно быстро была обнаружена некоторая Pintade с медом и лисичками. Лоран (единственный француз, а по совместительству коллега, с которым я тут работаю) смог сообщить мне, что это довольно приличная дичь. Дальше последовали рассуждения о том, что она очень во Франции распространена, похожа на курицу, не переносит клетки, да и вообще в паре километров от его дома они прямо-таки бродят на улице. В общем, я пришел в полнейшее недоумение, ибо первый раз о такой слышал. Быстро стало известно, что немцы и русские это никогда не ели, а также что по-итальянски это называется очень романтично: faraona! Дальше мы уперлись в проблему: как человеку, который никогда не видел курицу, эту самую курицу словесно описать. Собственно, подговорив немцев, я решил эту дичь искушать. Тем более, что по новым данным pintade представляла из себя нечто среднее между курицей и павлином.

Во всем этом безобразии незаметно нарисовалась официантка. Стоит сказать, что девушка очень милая, забавная, ответственная и впечатлительная. Именно такой ее нужно себе представлять в следующем диалоге (участвуют Лоран, девушка и я).

Л: Вы не знаете, как будет pintade по-русски или по-немецки?
Д: Ой! Очень сложный вопрос. Не знаю.
Я: А вы можете ее хотя бы описать?
Д: Ну, она такая… птица, которая похожа на курицу.
Я: А подробнее?
Д: Хм… Представьте себе курицу. Вот! Она очень похожа, только серая. А в России есть курицы?
(Я сползаю под стол, Лоран интеллигентно закашлялся, французский итальянец смеется во главе стола, остальные не говорят по-французски.)
Я: Хорошо, а вы можете ее нарисовать?
(Девушка делает полные ужаса глаза размером с блюдце каждое и начинает говорить доверительным полушепотом.)
Д: Вы что! Я ее никогда не видела.
Я: Как это не видела? [Лорану] Ты же говорил, что эти pintade повсюду!
Л: Ничего не знаю, они есть в любом магазине. [Девушке] Конечно же, видела!
Д: Не уверена, я очень городская. Вот курицу я видела! А pintade… К нам приезжает только ощипанный бочок. Он вкуснее, чем куриная грудка. Хотите, я вам покажу, какая она в сыром виде?
Я: Вот это я себе прекрасно представляю, так что лучше в приготовленном.

Тут кто-то умный осознал, что вместо того, чтобы что-то выбрать, мы ввязались в импровизированный кружок горе-орнитологов. Так что девушку мы отправили назад и решили прочесть остальное меню. Только все улеглось (а именно, мы отвлеклись на выбор закусок), как вернулась официантка с очень озабоченным видом и сообщила то, что узнала у хозяйки и повара. Итак, у pintade есть клюв, крылья, перья. А еще она похожа на курицу, только серая. Немало усилий я приложил, чтобы не заржать в голос, в результате чего сдавленно прослезился. На этом можно было даже пойти домой, потому что вечер удался. She made my day, так сказать.

Мясо оказалось очень приятным. Я больше всего люблю утку (причем сладкую), но и цесарка (ит. faraona, фр. pintade) явно достойна внимания.

Победа

Мне кажется, что в каждом месте нужно жить своей подходящей жизнью. Во Франции она должна быть размеренной, репетативной и немного буржуазной. Несмотря на то, что в институте есть довольно приличная кофеварка имени Lavazza, каждое утро я доезжаю до кампуса, покупаю газету Le Monde (она либеральная и немного левая, в отличие от правого Figaro) и иду на полчаса пить кофе и читать в небольшое заведение прямо рядом с трамвайной остановкой, напротив института. Хозяйка и официант с прошлого года не поменялись, очень милые люди. В общем, размеренно (полчаса на кофе с утра), репетативно (одно и то же место, одна и та же газета, один и тот же столик, один и тот же кофе) и немного буржуазно (утреннее предательство институтской кофеварки).

В пятницу я пришел чуть позже (не в 9:50, а в 10:10), и произошло то, ради чего стоит всем этим заниматься. В районе 10:15 начинают понемногу накрывать к обеду (сильно заранее, но так уж заведено). Итак, как только я зашел, был освобожден мой столик (заваленный скатертями), хоть свободных и было достаточно. Кофе прибыл почти сразу же и без какого-либо заказа. Наконец, вместо простого прощания я услышал «до понедельника»! Вообще интересно, кем они меня считают. Я слишком молод для преподавателя, но и явно не студент. В любом случае, приятное завоевание территории.

Рейн II, 1999

Один из предыдущих рекордов также принадлежал ему. В 2007 году 99 центов на «Сотбис» оценили в 3,3 млн.

99 центов, 1999

Про Гурски пишут много и на разных языках, потому что в свои 56 он уже давно стал классиком. Если бы передо мной стояла задача в одной фотографии выразить его творчество, то я остановился бы именно на последней работе. Продолжая традицию своих учителей, четы Бехер, он изображает урбанизм и его плоды во всей красоте на фантастически детальных полотнах, размеры которых исчисляются в метрах. Вертолеты, подъемные краны, дорогая техника — хорошо оплачиваемый художник может позволить себе необходимые для работы инструменты. Гурски называют монументалистом, а его фотографии сравнивают с полотнами величайших художников.

Глядя на работы Гурски, стоит задать себе хотя бы три вопроса: как, что и зачем? На первый вопрос очень тяжело дать ответ, потому что «так не бывает». Слишком идеально, слишком неестественно. Если сразу это не очевидно, то стоит  увидеть людей в его изображении.

Впрочем, сам автор признается, что активно пользуется достижениями современной техники и коллажем. «Мне не нравится, если изображение выглядит полностью сюрреальным. Даже если я делаю монтаж, я не хочу, чтобы это бросалось в глаза». Все работы Гурски сотканы из лоскутков реальности, причем очень искусно. В коммерческом плане он в первую очередь первоклассный мастер, а уже потом — художник.

Творения Гурски похожи на огромные муравейники. Будь на них мусор, люди, товары с распродажи, балконы, окна или же просто расчерченная дорогами земля, они смотрятся одинаково бездушными и пустыми. Если экзистенциалисты пытались понять, что же делать «человеку, брошенному Богом», то Гурски всем своим творчеством объясняет, что людей нужно расставить в хаотичном идеальном порядке, словно солдатиков, и начисто лишить их чувств и движения. И если Ника Самофракийская рвется вперед всем своим нутром, то питстоп у Гурски оказывается статичнее египетских пирамид.

Ф1 Питстоп I, фрагмент, 2007

Супруги Бехер годами исследовали заброшенные предприятия в поисках совершенной формы, заполняя содержание пустотой. Работы Гурски причисляют чуть ли не к обличающим урбанизм и общество потребления. Форма для него всегда означала узор или шаблон, да и содержание присутствует, но вот осознанно ли?

Сомневаться в мастерстве Гурски даже не стоит. Уже в уменьшенном размере его фотографии завораживают, остается лишь представить их увеличенными в десятки раз. Гурски обладает замечательным чутьем и воображением, собираяя по кусочкам свои дорогостоящие «картины», которые находятся в лучших коллекциях мира. Но несмотря на все это, меня никак не покидает странное чувство, что моторчиком в его голове служат не острые проблемы урбанизации, а какой-то вид того, что психиатры называют компульсивным поведением. Слишком уж маниакальна его страсть к деталям и порядку. И если в аутизме заподозрить Гурски тяжело, то синдром Аспергера вполне имеет право на существование. И вот тогда среди всех сотворенных муравейников его немного угрюмый и простой Рейн и вправду оказывается чем-то запредельно чистым и понятным.

P.S. Продается работа 2009 года. Стартовая цена — 50 тыс. долларов.

Поле, Франция, 2009

Евгений Леонович Мещерский

25 июля 2006г. ушел из жизни Евгений Леонович Мещерский, замечательный человек, друг и Учитель.

Когда я поступал в лицей “Вторая школа”, то даже не думал, что проведу там лишь год. Перед уходом я написал про каждого из учителей теплые слова. Но одни были чуть-чуть теплее…

Тот год я был заражен физикой, а заразил меня Он. Евгений Леонович не учил в привычном смысле, Он брал за шкирку, поднимал к себе на небеса физики и рассказывал, показывал, знакомил. Входя в класс, Он тут же привлекал внимание. Бесконечно обаятельный, интеллигентный. Очень добрый, в то же время серьезный.

Е.Л. умел заинтересовать любого. Помню, как на одном из уроков по термодинамике, Он внезаптно скзал: “А вы знаете, как выживали физики в советских лагерях?” И вдруг оказывается, что прикурить можно с помощью ватника, а кружку воды вскипятить, имея листок бумаги и ушанку…

А еще один единственный раз Он разозлился. В перерыве между двумя уроками несколько человек (включая меня) совместно разбили стекло на учительском столе. Пришел Е.Л., стал выяснять, кто это сделал. По договоренности сказали, что все. Именно тогда Он пришел в тихую ярость, исчезла его мягкая улыбка, Он отказался продолжать урок. До сих пор я помню слова, которые Е.Л. говорил. Тогда я научился именно от него очень важной вещи — надо уметь признаться в содеянном.

Тот год остался в прошлом. С уходом от Е.Л., от меня ушла физика. Чуть больше года назад я был в Дубне на математической школе, когда мне позвонила мама и сообщила… Ученики помнят и будут помнить, мы все говорим Спасибо.

Евгений Леонович, Ваша улыбка всегда со мной!
Антон.

06 сентября 2007 г.

Сегодня я, несмотря на простуду, пошел на концерт в общежитие института им. Бонч-Бруевича. Звук плохой, но это и не так важно. Играет Аквариум. Синий альбом уже вышел, объявлять действительно не стоит — очевидно, все знают, куда попали.

На улице непрестанно моросит противный дождь, но в зал бьет солнце. Начинали с Укравшего Дождь, закончили на Мочалкин Блюз. Всего 26 песен, разбитые пятиминутным перерывом. Все свои, кроме Пригородного Блюза, который призван познакомить с Майком. Играют четыре музыканта, звук приличный для условий проведения мероприятия. Борис Борисович в настроении и скромен — на бис целых 3 композиции. Шутит над нерадужностью собственного же творчества. Самой позитивной признана Песня Для Нового Быта. Оказывается, она была написана, когда Гребень жил у друга Рыжего Черта (последний на Синем альбоме играет на губной гармошке). А еще жалуется, что нет фоно, как и Курехина.

Я не слушал Аквариум уже несколько месяцев. Последний раз был уже упомянутый Синий альбом. Такой перерыв меня не пугает. Я слушал, слушаю и буду слушать эти песни, которые являются частью моей жизни. Это генетическое, это в прямом смысле с молоком матери. Если бы БГ больше ничего не написал, исполненных сегодня хватило бы на всю жизнь.

Часто иностранные знакомые просят порекомендовать русскую музыку из моей коллекции. Всегда впоминаю про Аквариум, но молчу — что толку, если мы сами его не понимаем. Куда уж без тонкого чувства языка, на котором так умело играет Борис Борисович. Помнится, Троицкий как-то сказал, что Аквариум выполняет важную миссию: вместо распития водки во дворах множество людей посвящают свое время попыткам вникунуть в словоблудие БГ. Троицкий издевается, но иногда мне кажется, что он не далек от правды.

Сегодняшний концерт я просидел очень вдумчиво и почти не отвлекался. Почему-то заложенный нос мешает заниматься наукой, но не слушать. Электрический Пес неожиданно открылся по-новому. Видимо, тому способствовал комментарий автора со ссылкой на Макаревича. Не знаю насчет “никто из нас не выйдет отсюда живым”, но многие выйдут другими.

На улице 82 год, Гребенщикову 28 лет. Он никогда не пойдет напару с Макаревичем встречаться с Андроповым. Науменко и Курехин живы и творят. Мне в очердной раз кажется, что я просто ошибся на одно поколение: папе было тогда примерно столько, сколько мне сейчас.

Записки о Флоре и Фауне.

В фотографии есть два два очень тяжелых направления, которые мне до сих пор не давались никак, даже по сравнению с остальными жалкими потугами. Первое, одно из самых сложных, — репортажное фото. Его я обсуждать не хочу. Второе — портрет. Проблема последнего лежит на поверхности: с тех пор, как довольно приличные камеры стали общедоступны, особенно, цифровые, на нас ринулся такой поток шедевров народного творчества, что отделить плохой портрет от хорошего не то, чтобы сложно. Просто хороший найти исключительно тяжело.

Для меня суть портрета в том, чтобы передать в статике огромный объем информации: эмоции, характер, историю, настроение. Если учесть, что это сложно сделать с недвижимыми объектами вроде зданий, то с живым человеком (а мы говорим еще уже — о лицах) сотворить такое могут единицы. Хороший профессиональный портрет завораживает, притягивает и не отпускает. Как и любая высококлассная фотография.

Где-то весной мне захотелось попробовать что-нибудь новое и поснимать. Дабы не утруждать себя, я совместил проблемы в одну: “попробовать поснимать что-нибудь новое”. Вспомнив про два неподдающиеся жанра, решил их слегка совместить, упрощая (или усложняя) себе задачу. Нужно было выбрать место и время. Со временем вопрос решается легко, так как я ничего не мыслю в профессиональном свете. Архитектуру снимают утром или вечером, когда свет теплый и приятный. Значит, вечером. На самом деле, выбор времени сразу вносит некоторое ограничение на место, ибо солнце должно освещать людей, а точнее, их лица.

Подумав некоторое время, я решил, что оптимальным вариантом будет мост, ведущий к бывшему бассейну “Москва”. Свет там приятный, мост пешеходный и горбатый. Народ вечером имеется всегда. Кроме того, у меня была “великая теория” о том, что если сесть сбоку и пониже перед горбом, то прохожие не сразу тебя заметят. Таким образом, остается окно в несколько секунд, во время которого они полностью заняты собой и не успеют скорчить недовольную рожу в объектив.

Long story short. Пара часов, простуда, затекшие ноги и зад, пара сотен снимков. Теперь началось самое интересное: смотреть и отбирать. Для начала я выкинул всех, кого не помнил. Оказывается, за десятки секунд, что ты видишь человека, он тебе либо запоминается, либо нет. Помнишь того, кто интересен. Кто, откуда, сколько лет, куда идет, о чем думает, что делал? Все вопросы без ответа. Часть из них додумываешь. Чем интереснее человек, тем лучше работает фантазия. Итак, оставили тех, что пришли с тобой в голове домой. В этот момент начинается ступор, выйти из которого я не мог. Объективная оценка “творчеству” была явно ниже среднего, но люди на фотографиях были явно недовольны тем, что их сейчас также сотрут. Они же запомнились! Они же интересные! Не то, что те инкогнито из первой партии.

Посовещались со свежеиспеченными незнакомцами. Пришли к выводу, что нужно кадрировать. Все снимки сделаны с одной точки, но при разном свете и немного в разных направлениях. Семелое и немного идиотское решение — соотношение 1:1. Квадрат, господа. Притом, пишут же умные люди о том, что так делать стоит только в тех случаях, когда вы уверены в своей правоте. Но дяди — где-то там, а люди — тут. Ждут и волнуются. Всех покромсали, оставив головы в более или менее одинковой пропорции.

Новая мертвая точка остановила процесс на неопределенный срок. Я упорно смотрел в монитор, расположив на нем все отобранные оквадраченные фотографии, народ притих. Долго думать о том, что ничего не получается, вредно. Голова может разболеться. Как-то незаметно я вернулся к тому, кто же эти прохожие. Каждый чем-то привлек, за каждого была написана фальшивая биография с бредовыми, но натуральными подробностями. Впадая в тягостное сумасшествие, я заметил, что мои подопечные стали, видимо, от скуки, знакомиться и разбиваться на пары. Делали они это молча и совершенно без моего участия.

Лед тронулся, осталось сделать подписи. Тут и квадраты оказались очень кстати, и незнакомцы успокоились, что их не выбросят. Получилось что-то такое.

Когда работа была почти закончена, я заметил, что фотографий нечетное число. Я думал сгруппировать вместе три, но люди противились: им нравились пары, в которых они состояли. Осталась одна фотография, которая надежно хранится у меня в памяти. Чем больше я на нее смотрел, тем больше сомневался в верности первого впечатления. Пара, идут рядом. Довольно быстрым шагом. Она немножко моложе, одеты очень хорошо. Легкий налет благородной буржуазности. Он разговаривает по телефону, она молча идет рядом. Рутина и работа убили очередной совместный вечер. Закатная стадия светлой части отношений. Все просто.

Чем больше я о них думал, тем меньше верил в эту легенду. Я прекрасно помнил, как они появились на горизонте горба, как они шли. Очень спокойно и уверенно. Не за руку, но рядом. В шаг, глядя вперед. А скучала ли? Куда идут — не ясно. Откуда — не понятно. Вообще-то не скучала. Слишком спокойно шла, слишком уверенное лицо. Немного вздернут нос, прищуренные глаза. Недовольства нет, есть яркое солнце. Отдалились? Нет, идут рядом. Каждый у другого в доверительной зоне. Она прошла, как каравелла по зеленым волнам, а они прошли по мосту, лавируя между прохожими, как небольшая яхта для двоих из красного дерева. Молча выбирая маршрут. Этим людям не нужна была пара, они и так были вдвоем. Им было очень комфортно в этой рутине, суматохе, вечерней усталости, вынужденном звонком молчании. Хорошие ребята, честное слово!

Через месяц я сидел на лучшем из всех, что я посетил за последние годы, концерте Лени Федорова. И как-то понял, что соскучился по такому вот комфорту.

Вчера начал разбирать весь архив за последние годы. Десятки сотен фотографий, а вспомнил сразу про этих ребят. Подумал, что мне нынче тоже довольно комфортно. Решил вот привет им передать. Плывите, господа! Семь футов под килем!

Сегодня я сдал последний экзамен в университете. Больше их не будет. Скоро у меня заберут студенческий (зачетку я не держал в руках уже давно). На вручении дипломов меня, видимо, не будет. Последние ниточки рвутся, если они еще есть.

Может быть, прозвучит глупо, но это были длинные, тяжелые и очень разные пять лет, по истечении которых у меня остались самые противоположные воспоминания и эмоции. Несколько из них я постараюсь воспроизвести ниже в порядке их появления в моей голове.

Математический анализ

Самый длинный курс, которым встречает факультет. Два изнурительных года изучения довольно технических вопросов. У нас был не самый худший семинарист с идеальным девичьим почерком, которым он аккуратно выписывал на доске все определения и теоремы. Я очень благодарен ему за то, что он никогда не мешал мне тихо заниматься своими делами. За то, что он максимально избавил меня от тягостной скуки. Все четыре семестра я сдавал досрочно именно ему. Каждый раз все начиналось с того, что меня посылали просить на это разрешение у лектора. Лектор отказать не мог, так как с данной просьбой я заставал его, перекрывая путь в собственный кабинет, столовую и, наконец, туалет. Все эти четыре раза я отвечал последний билет из списка вопросов. Каждый экзамен был, как предыдущий: —Вы все выучили? —Конечно! —И даже последний билет?

Экзамен по экономике

Данный предмет проставляют почти всем автоматом. Когда я пришел на последний семинар, выяснилось, что довольно приличного доклада не достаточно, чтобы простить мне половину пропусков. Остальные экзамены я сдал к тому времени досрочно, четверку не хотел. Решил готовиться. Чтобы не было скучно, выучил все. Абсолютно все, что было в годовом курсе, плюс немного вокруг. Это было что-то вроде испытания собственных сил.

На экзамене со всего потока была лишь дюжина бездельников, включая меня. Пока ждал своей очереди, ужасался от знаний окружающих. Когда она подошла, в аудиторию вошел молодой человек в костюме — аспирант, который вел семинары в нескольких группах. Начал отвечать со слов, что у меня полуавтомат (гарантированная четверка и право рассказывать только один вопрос из билета), но расскажу я все. Когда я упомянул ставку рефинансирования, мой экзаменатор осведомился, знаю ли я ее текущее значение. Так получилось, что я знал динамику за период, начиная с 92 г. И какой-то черт дернул меня за язык ее выдать. Мой собеседник внезаптно оживился и начал задавать вопросы. Очень много вопросов. Мягко скажем, он спросил у меня всю программу курса. Минут через 40 я уже понимал, что мои знания крепки, но скудны, так как мы неминуемо приближались к концу. Когда я уже выглядел, как выжатый лимон, товарищ спросил: “А вы какую отметку хотите?” Тут я нервно сглотнул и сдержанно сказал, что предоставляю ему оценить мои знания. Далее он попросил написать какую-то очень простую формулу, что я и сделал. Когда он заполнял зачетку, то впервые улыбнулся: “Мне было интересно, когда же вы сломаетесь”.

Научный руководитель

Мой научный руководитель вел у меня на первом курсе семинары по предмету, который называется “аналитическая геометрия”. С моей точки зрения предмет довольно бесполезный, но с точки зрения многих он знакомит на конкретике с многими понятиями, которые появляются позже.

Экзамен я сдавал досрочно во время зачета у другой группы. После окончания я подошел и спросил у него, могу ли задать неприличный вопрос. Будущий шеф сказал, что неприличный лучше не стоит. Я все же собрался с мыслями и сделал предложение: “Не согласитесь ли вы стать моим научным руководителем?” Вопрос его довольно-таки озадачил, потому что такового выбирают после второго курса, но никак не после первого семестра. Дальше около минуты диалог состоял из повторяющихся двух реплик. —У вас еще полно времени, вы десять раз передумаете. —Нет, не передумаю. Потом он внимательно смотрел на меня несколько секунд и сказал: “Хорошо”. Больше в своей жизни я буду нервничать, только когда решусь сделать предложение любимой женщине. Мне так кажется.

Этой осенью в одном замечательном городе в окрестностях Мадрида проходила конференция, посвященная юбилею моего шефа. Я очень хорошо помню, что говорил на праздничном ужине. Наверное, самой важной частью была следующая. С того момента, как я стал его учеником, произошло очень многое. Но не изменилось одно: я никогда не жалел и не буду жалеть о своем выборе. Мне тяжело выразить, сколько этот человек сделал для меня и для моей научной карьеры (если таковая состоится). Большое человеческое спасибо!

Дискретная математика

Есть такой предмет курсе на четвертом. У нас был очень крутой семинарист. Довольно молодой доктор, хороший специалист в своей области. Ему было абсолютно плевать на то, кто чем занимается. На занятиях решали действительно сложные задачи, в чем участвовали лишь несколько человек, включая меня.

Семинары были где-то в районе среды. В субботу должен был быть поточный досрочный экзамен, на который следовало получить допуск. Так получилось, что почти весь семнар я что-то рассказывал у доски, причем слушали меня, опять же, пара одногруппников, да семинарист. Незадолго до конца он дал мне еще одну задачу. Для правильного решения не хватало одного трюка, который должен был быть похож на что-то, рассказанное в лекциях. Я честно сказал, что на лекциях не был вообще, на что он резонно заметил: “Вы, кажется, очень хотели на досрок. Когда же вы готовиться будете?” Я ответил, что еще пара дней есть в запасе. Никто из тех, кто на лекции ходил, трюк вспомнить не смог. Поиск в тетрадях тоже не помог. Постоял, подумал. Придумал.

После окончания пары все столпились, чтобы узнать про допуски к досрочному экзамену. Когда дошла очередь до меня, он попросил у меня зачетку. Не особо понимая происходящего, я послушно ее предоставил (для зачета). —Во сколько приходить в субботу? —Да куда вам приходить, вы же ничего не знаете. Идите уже. Я отошел и открыл зачетную книжку. Зачета по этому предмету не было вообще. Он поставил мне экзамен.

Механика

Еще один предмет с очень устаревшей программой, которая никак не подходит для главного математического факультета страны. Стоит ли говорить, что я не мог его терпеть всем нутром. Так получилось, что мне нужно было уезжать до экзамена на конференцию. Семинарист разрешил мне сдавать с другой группой за день до отъезда. Это был первый экзамен в моей жизни, на который я пришел, не открыв ни одной книги, ни одного конспекта. У меня просто не было ни времени, ни сил на подготовку. Я не припас никаких шпаргалок и совершенно серьезно был готов на любую оценку выше двойки.

Я немного опоздал к началу, в результате чего мне предстояло выбрать из трех оставшихся билетов и занять в гордом одиночестве стол в самом центре пустого первого ряда. Я прочел вопросы билета и не понял, чего от меня хотят. Написал довольно простую задачу и начал просто ждать. Обычно в таких ситуациях положено нервничать, но я спокойно ждал своей участи, ибо сил не было даже на стресс.

Отвечать я начал последним. Ко мне подсел довольно пожилой, но крепкий и бодрый преподаватель в очках, который сразу же удивился моему пустому листу с очень скромным решением задачи и полным отсутствием вопросов билета. “Ну что же, давайте программу — разберемся, что вы вообще знаете”, — весело сообщил он. Программы у меня тоже не было, так что пришлось у кого-то просить. Начали с первого вопроса. Я не могу сказать, что вообще ничего не знал по предмету. Если быть точным, я ничего не знал по прочитанному курсу, поэтому начал излагать общую теорию, которая несколько не укладывалась в основную программу. Экзаменатор оживился и начал задавать вопросы. Я говорил довольно долго, народ почти весь разошелся. Некоторые преподаватели удивленно прислушивались к нашей беседе. В какой-то момент он просто меня остановил и задумчиво сказал: “Вы очень много знаете! Я бы сказал, гораздо больше, чем излагается в стандартной программе. При ваших способностях, могли бы и выучить курс!” Я устало улыбнулся: “Не было ни сил, не времени. Может быть, позже выучу”. Он уже заполнял зачетку и посмотрел на меня лукаво: “Честно?” Я не смог соврать этому человеку: “Нет”.

Вместо заключения

Я не люблю мехмат. Он стар, неповоротлив. Для меня он представляет все противоположное абсолютной научной свободе. Говоря прямо, мехмат я ненавижу. Я изложил несколько добрых воспоминаний, благодаря которым я вытерпел эти пять лет ада. В центре каждого из них стоят люди, которые каким-то чудом остались в этой степи бюрократии. Которые подгоняли меня, подстегивали, вселяли какую-то уверенность в том, что потом будет иначе. Конечно же, я не могу перечислить и назвать их всех. Как ни странно, их не так уж мало. Да и не так важны их имена. Главное, что благодаря этим людям по прошествии пяти лет у меня остались очень хорошие воспоминания. Не о факультете. О них.

Большое вам спасибо!

Распрощавшись с Сашей, я вошел в общежитие и поднялся в комнату Дениса. Старая, обшарпанная. Шкаф, три койки по трем сторонам комнаты, посередине стол с двумя стульями. Как выяснилось, его сосед уехал навестить родителей. Остались только Денис, да его оруженосец.

Не успел я присесть, как потянулись люди. Соседи, ночная воспитательница, какой-то монтер. Каждый раз разговор протекал по налаженной схеме. –Ты откуда? –Из Москвы. –Ааа, с Москвы! Откуда с Москвы? –На юге живу, — отвечал я, чтобы не вызывать лишних вопросов. То ли на четвертом, то ли на пятом госте я сократил эту преамбулу, уверенно сообщая, что я “с Москвы, с юга”. Спрашивали про зарплаты, цены на продукты, вспоминали всех своих многочисленных родственников, которые либо работают в столице, либо там бывали. Я был любопытен, как явление, которое, однако, никто не изучал. Никого не интересовало, как я вообще здесь оказался. Видимо, слух обо мне уже успел пронестись среди местных обитателей, да и утих к моему возвращению. Кто-то даже умудрился принести мне яблоко.

Так продолжалось около часа, пока Денис твердо не постановил, что оруженосцу завтра рано вставать на занятия. Он закрыл дверь, приоткрыл окно, устроился поудобнее и закурил. Была полночь.

Денис

Мне очень тяжело писать или рассказывать об этом человеке. Представьте, что на вас внезаптно обрушивается водопад человеческих мыслий, переживаний, эмоций. Представьте, что за четыре часа вам рассказывают человеческую жизнь настолько подробно и хаотично, насколько это возможно. Жизнь, которая не имеет ничего общего с вашей и приводит в состояние легкого шока и оцепенения.

Денис родился где-то в России. Мать — русская, отец — кореец, что я сумел распознать в чертах его лица. В два года он оказался в детском доме в Самарканде, причем, как рассказывали его воспитатели, бегал и разговаривал по-корейски.

Я могу лишь попытаться представить, что такое жизнь в детском доме. Денис через нее прошел. Прошел достойно, высоко подняв голову, ни разу не прогнувшись. Он отстаивал свои права, пытался с раннего детства заработать, одеться поприличнее. С самого начала Денис прекрасно понимал, где он растет. Не боялся идти против директора детского дома, против нечестных ребят. Он был хитер, умен и очень горд.

После детского дома Денис попал в президентский лицей. Кажется, ему оставался еще год учебы. Еще в детском доме его отыскала мать с маленькой сестренкой и старшим братом. Он разговаривал по-русский, по-узбекски и даже по-английски. Рассуждал на любые темы: начиная с того, как режут барана, заканчивая транспортной обстановкой в Москве (где он никогда не был, но внимательно смотрел русское телевидение). Его знание было во многом слегка наивным и часто эмпирическим, но я ни за что не сказал бы, что Денис глуп. Наоборот, он собирал по крупицам информацию о жизни, впитывал ее и умело переваривал, как губка.

Денис говорил о себе четыре с лишним часа. Иногда он закуривал или вставал, чтобы немного размяться. У него была своя танцевальная группа, с которой он выступал несколько раз в местных клубах. Он мечтал съездить с ней на минуту славы. Не ради денег, а чтобы мать гордилась. Он цитировал поразившие его факты из уроков по биологии или химии, жаловался на торговлю наркотиками (коноплей) и коррупцию среди местных органов правопорядка. Рассуждал о расслоенности местного населения. Он любил узбеков, но ругал их за лень. Перепродавал мобильные телефоны, кроссовки, лез из кожи вон, чтобы доказать кому-то, по-видимому, самому себе, что он не хуже, а даже лучше других.

У моего героя была девушка “из хорошей семьи”. Как объяснял Денис, она его очень любит, а папа у нее военный. Денис борется за свою независимость: ее семья часто хочет ему помочь деньгами или связями, что очень обидно. После лицея он пойдет в армию, потому что у военного всегда будет стабильная работа и зарплата. Ну и женится на своей возлюбленной. Когда-то к ним в детский дом приезжала дочка президента, очень красивая женщина, но его девушка лучше.

Иногда Денис прерывал свой монолог, чтобы уточнить что-то у меня. Он мог спросить, не знаю ли я какого-нибудь его знакомого, который сейчас в Москве. Или есть ли у нас “дамасы” (я долго не мог понять, что это, но говорил, что есть). Когда закончилась пачка сигарет, он внезаптно задумался, вынул фольгу и сделал на моих глазах миниатюрную розочку с лепестками и листиками. Немного покраснев, он сообщил, что сам разработал несколько моделей.

С соседями по общежитию Денис был строгим, с воспитательницей — аккуратным, с большинством людей — хитрым. Передо мной он сидел, как мне казалось, самим собой. Если быть точнее, Денис представлял из себя этакого хамелеона, который постоянно менял краски.

Около часа ночи оруженосец стал засыпать. Денис строго спросил у него, выучил ли он стихотворение для урока русской литературы и заставил перечитать три раза. Когда мальчик засопел на своей кровати, Денис встал и аккуратно подоткнул ему со всех сторон одеяло. “Он тоже из детского дома. Совсем своих родителей не знает, даже где родился. По ночам иногда кричит — кошмары снятся. Бедный! Сейчас вот к нам попал. Очень скромный, много улыбается и мало раговаривает. Без меня бы пропал совсем. Я вот в следующем году уйду, а он один останется. Готовлю его потихоньку, буду навещать. В обиду не дам — пусть только попробуют.”

Дениса можно было слушать всю ночь, но после четырех утра мы уже оба полудремали. “Завтра пойдем в 9 на черный рынок, деньги менять”, — сообщил он мне. Я засыпал и пытался переварить события этого странного дня. Встречу с Сашей, прерванную по необходимости историю Дениса, все еще мальчика шестнадцати лет, но умного и взрослого не по годам. Он в совершенстве овладел искусством выживания в очень жестоком мире и при этом не потерял чувство собственного достоинства. Он боролся за свои права: за право быть гордым, за право жить не хуже, чем другие. У противоположной стены лежал оживший генерал песчаных карьеров. Только не жестокий, а справедливый. Справедлиый, умный, хитрый, гордый, добрый, надежный и крепкий. И звали этого генерала — Денис.

Черный рынок

Поспать удалось мало, но крепко. Почистили зубы, отправились на рынок. Собственно, “черный рынок” оказался самым настоящим рынком в нескольких минутах ходьбы от общежития. Такого оборота событий я не то чтобы не ожидал — скорее, перестал удивляться окружающему и принял его за новую действительность, в которой мне предстояло провести ближайшие неделю-две.

Как только мы приблизились к зданию, нас облепили мужики с черными пластиковыми пакетами. Стоит сразу предупредить, что самая крупная местная банкнота имеет достоинство в 1000 сум. Неофициальный курс евро составлял (у правильного валютчика) 2750 сум за 1 евро. Протянув 100 евро, я получил извлеченные из пакета две перетянутые пачки по сотне банкнот в каждой. От третьей мой передвижной обменный пункт ловко отсчитал лишнее. Можно себе представить, что ничего пересчитвать я и не собирался, а лишь проверил, что пачки не набиты внутри бумагой. Не тут-то было. Денис снисходительно посмотрел на меня, забрал деньги и со скоростью превосходящей средние человеческие возможности пулеметной очередью пересчитал все 275 банкнот. Если быть точным, 273, о чем он немедленно сообщил обменному пункту. Мужик выдавил из себя пятиминутный монолог о том, как легко могут затеряться пара бумажек, вздохнул и добавил еще две тысячи.

По дороге к общежитию Денис задумчиво рассуждал о местной экономике и о том, насколько на нее влияет честность местного населения. В какой-то момент он неожиданно замолк и сказал: “Ты, брат, хороший человек. Не нужно тебе начальнику денег давать. Он — плохой, а ты — хороший. С хороших людей денег брать нельзя за помощь. Грех это.”

Университет

Мы забрали мои вещи, причем Денис наотрез отказался дать мне самому нести довольно тяжелый чемодан. Уже известная мне дорога к университету пролегала через бульвар и была освещена теплым утренним и чрезмерно ленивым солнцем. Вяло перекидываясь фразами, мы дошли до университета, поднялись на третий этаж и оказались в небольшой комнате, отведенной нужной мне кафедре. Было очень интересно наблюдать за моим спутником. Он, словно лис, попавший в деревню, напрягся — университет не был его средой, но ему все было интересно. Пришло время попрощаться. Мой покровитель передал меня на руки организаторам, крепко пожав мне руку напоследок. От какой-либо материальной помощи он наотрез отказался…

Несмотря на усталость я прекрасно понимал, что вероятность встретить в это время иностранца в Самарканде, который еще и собирается мне помочь, близка к нулю. Поэтому, не успев даже увидеть источник английского изречения, я сразу заговорил по-русски: “К сожалению, мне сейчас мало что поможет”. Не сказать, чтобы я был в отчаянии, скорее, сказывался долгий перелет и неопределенность ситуации, в которой я оказался.

В этот момент я закончил процесс поворота головы и обнаружил перед собой мужчину лет 35–40. Он был в очках, в голубой клетчатой рубашке и джинсах. В руках был пакет с какими-то продуктами. Мужчина был удивительно интеллигентного вида. Умные и добрые глаза сразу вызвали у меня некоторую симпатию. Напряжение спало, и я в паре фраз описал ситуацию, в которой я оказался. “Пригласили, не встретили, гипса пока нет”. “Студент, математик, из Москвы”. Я извинился за столь резкое начало разговора и высказал сомнения в том, что он мне как-то может помочь: в этот момент я рассматривал вариант отеля “Президент”.

Саша, а именно так звали одного из моих будущих спасителей, нисколько не удивился ситуации, в которой я оказался. Более того, он мне даже обрадовался. Он извинился за то, что не может приютить меня у себя, так как у него болеет мама, которой он тут же позвонил, чтобы предупредить, что задержится. “Сейчас мы что-нибудь придумаем”, — сказал он.

Наверное, в этот момент я должен остановиться, чтобы вкратце описать те крупицы Сашиной биографии, которые он мне сообщил. По образованию он архитектор, учился и жил в Москве. Был женат, но развелся. Вернулся в родной Самарканд, где преподает английский в университете (единственном и том самом, на базе которого проходило мероприятие) на факультете иностранных языков. Кроме этого, он подрабатывает частным гидом для иностранцев.

Саша тут же сообщил мне, что никакой университетской гостиницы не существует и что так, очевидно, местные организаторы торжественно назвали общежитие. По удивительному стечению обстоятельств оно находилось рядом с факультетом иностранных языков, который был в шаговой доступности, напротив уже поднадоевшего мне “Президента”. Итак, мы направились искать общежитие.

Общежития

Уже минут через 15 мы стояли рядом с будкой охраны части университетской территории. Мой спутник попытался узнать у стражей, где точно находится общежитие. В этот момент я впервые пронаблюдал языковой барьер, который меня озадачил. Саша почти не говорил по-узбекски, а охранники не то чтобы блистали знаниями русского. Не знающим никаких границ языком жестов мы-таки выяснили, где же был вход в общежитие. При этом наши собеседники всеми силами пытались нам объяснить что-то еще, что уже было за гранью размахивания руками.

Дверь оказалась закрытой. Причем как мы туда ни стучали, сезам не открылся. Надо сказать, что свет горел в нескольких окнах. Здание было угловой формы и из окон соседнего крыла несколько подростков с интересом наблюдали за нами, двумя путниками, которые в столь позднее время (около десяти вечера) занимаются чем-то очень интересным — колотят в дверь.

Саша сразу предупредил, что в обрыдший “Президент” идти ни в коем случае не стоит. Заплачу я сумасшедшую сумму. Мы находились в Самарканде, где, как утверждал мой спутник, за небольшую сумму меня пристроит на ночь каждый второй. “Не бойся, город очень спокойный и безопасный”, — сказал Саша. Оставалось только найти этого второго.

Мы пару раз обошли здание в надежде, что перепутали дверь, и даже в очередной раз пообщались с охраной. Все, что я понял, дверь мы не перепутали. Дальше они повторяли ту же мантру, которая была за пределами наших лингвистических познаний.

Где-то на третьем круге наш дозор обнаружил открытую настежь дверь, которая вела в небольшой холл. Рядом с дверью некоторая табличка сообщала о чем-то, связанном с президентским лицеем. “Попробуем здесь”, — решил Саша, которому я к тому моменту уже полностью отдал свою судьбу. В холле стоял небольшой телевизор, напротив которого на диване в три ряда сидели подростки лет 16. Скажу честно, встретив в Москве такую компанию, я бы пошел в другую сторону. Саша был абсолютно спокоен, чем убедил меня в том, что это обычные узбекские подростки.

Наше появление, а надо понимать, что я был с рюкзаком и чемоданом, привлекло всеобщее внимание. Очевидно, мы были гораздо интереснее телевизора. Мой гид осведомился по-узбекски, есть ли кто-нибудь русскоговорящий. Мне он объяснил, что это поколении русского не знает почти совсем. Ребята посовещались аж с минуту. Результатом общего гомона оказалось выстреленное в воздух имя “Денис”, которое тут же привело к неожиданному затишью. Один из мальчиков, который на вид был младше остальных, поднялся и побежал наверх.

Через пару минут мальчик вернулся с Денисом, который очень вежливо на чистом русском осведомился, чем он может быть полезен. Сейчас я скажу лишь то, что отметил в тот момент: Денис был невысокий, крепкий парень, похожий скорее на русского корейца, чем на узбека. Он прекрасно говорил по-русски, а во всем его еще мальчишеском виде было что-то, внушающее уважение.

Саша кратко обрисовал ситуацию. Денис подумал и сказал, что никого из старших сейчас нет, но если ему дадут телефон, то он попробует позвонить. Можете представить шок, который я испытал, когда Саша спокойно вытащил из кармана и протянул Денису мобильный. Денис набрал номер и сообщил абоненту на другом конце провода, что пришел его очень хороший знакомый и просит приютить на ночь племянника. Сам Денис не против, но нужно разрешение. Знакомый надежный. Естественно, он видел нас впервые в жизни. Денис получил указания сверху, повесил трубку и вернул мобильный. Тут он немножко замялся и, как бы извиняясь, сказал: “Все нормально, но меня попросили взять у вас паспорт на время пребывания”. Я мысленно представил себе остаток жизни в рабстве у начальника общежития президентского лицея в Самарканде. Картина была совсем не привлекательной и, скорее, не ужасала, а вгоняла в тоску. Саша удивился не менее моего. Тут мне в голову пришла замечательная идея: я всегда вожу с собой копию паспорта на всякий случай. –А копия паспорта подойдет? Денис задумался. –Наверное, да.

Я отдал копию паспорта, и мы отправились на четвертый этаж, который отводился мальчикам. Здание было абсолютно убитым. С другой стороны, мне нужно было банально не болтаться с вещами по улице, да и в такой ситуации привередничать не пристало. Поднимаясь по лестнице я спросил у Саши, можно ли будет в такое время где-нибудь поужинать. Мой частный гид на тот вечер любезно согласился показать чуть ли не единственное заведение, которое должно было быть открытым. Тем временем, Денис признался, что испытывает некоторые затруднения с тем, чтобы открыть дверь в собственную комнату, но вещи можно будет оставить в помещении для ночной воспитательницы, где мы и оказались. Рюкзак с фототехникой и ноутбуком я решил взять с собой и покормить, чемодан же решил оставить. Я сообщил Денису, что вернусь через час-два и спросил, можно ли надеяться на сохранность чемодана. Денис заверил меня в том, что все будет в порядке, повернулся к своему “оруженосцу”, который все это время незаметно следовал за нами, и сказал: “Постой, посторожи. Чтобы никто даже не приближался! Если что, сразу позовешь. Ясно?” Мальчик спокойно и уверенно кивнул, не сказав до сих пор ни слова. Когда я вернулся через пару часов, мальчик стоял на том же самом месте. Он так никуда и не отходил…

Ужин

Мы направились в сторону единственного открытого в это время кафе. Саша немного рассказывал про свою жизнь, параллельно проводя небольшую экскурсию с историческими замечаниями. Есть люди, которые рождены для того, чтобы их слушали. Саша оказался одним из них. Он говорил спокойно и очень естественно. Ни одна деталь в его речь не была случайной, был лишь общий поток, который подхватывал и увлекал за собой. У Саши был замечательный литературный и насыщенный русский язык.

За те 15 минут, которые мы шли по редко освещенным переулкам, мой спутник сумел дать мне общее представление о текущей ситуации в стране, о почти утерянной удивительной древней культуре, о социальной обстановке, о достопримечательностях, которые стоит посмотреть, и даже о еде. Мне кажется, будь у него всего 2 минуты, Саша смог бы подготовить меня на базовом уровне к “выживанию” в Самарканде.

Ресторанчик оказался в изысканном небольшом домике с античным фасадом. Он удивительно органично располагался в некотором парке, масштабы которого мне тяжело было оценить в темноте. Внутри оказался один большой квадратный зал со столиками, покрытыми клетчатой клеенкой. Мужики внутри вяло сообщили, что выбор в такое время небольшой: цыпленок табака и салат с капустой. Саша сразу попросил лепешку и чайник зеленого чая. Размеры чайника меня впечатлили, а небольшие расписанные пиалы вызвали небольшой восторг с моей стороны (я большой поклонник китайской чайной церемонии, впрочем, без фанатизма). Салат был свежий, а цыпленок сочным и вкусным.

За ужином мы продолжили беседу, я немного рассказал о себе. Под конец мы оба чувствовали себя уставшими, но довольными. Я был рад найденному крову, Саша был рад встретить москвича. Он настоял на том, чтобы я забрал остатки цыпленка, который явно подходил для компании из трех человек, на утро. Он расплатился местными деньгами, которых у меня еще не было. Я не без труда уговорил Сашу взять 10 евро, тридцать раз спросив, покрывает ли это ужин. Саша отпирался долго. Слава богу, позже я узнал, что ужин я покрыл раза три (я вообще хотел дать Саше денег, но было очень неудобно).

Саша проводил меня до общежития. Я откровенно засыпал, а мой спутник понемногу впал в меланхолию. Я думаю, он вспоминал свою московскую семью, молодость, студенчество. Надежды, жену, которую, как мне показалось, он все еще любил. Да и назавтра ему нужно было рано встречать семейную пару из Австралии. Саша оставил мне свой адрес электронной почты, на всякий случай. Мы крепко, по-мужски попрощались. Я до сих пор помню Сашино лицо. Его умные, интеллигентные и добрые глаза. Тот дурацкий пакет с продуктами, который ему пришлось повсюду с собой таскать. Как это ни странно, он был мне немного благодарен. Я вызвал у него каскад воспоминаний и чувств, которые как-никак, а были неотъемлемой частью его нелегкой жизни. По крайней мере, мне так думается. Я не знаю, смог ли я в тот вечер вербализовать мою благодарность своему спасителю настолько хорошо, как мне того хотелось. Жизнь столкнула меня с человеком, с которым я провел вместе всего два часа в незнакомой стране и незнакомом городе. За эти два часа я пропитался к нему таким уважением, такими теплыми чувствами, кои я не испытываю к большинству людей, которых я знаю годы. Саша стал для меня воплощением удивительно бескорыстной доброты, которой так мало в нашем странном мире. Которой стоит всем нам поучиться.

С тех пор я Сашу не видел.

В связи с некоторыми событиями я взял для себя небольшой отпуск от работы и от науки. Обилие свалившегося на меня свободного времени позволило вспомнить все, что происходило со мной за последнее время. Учитывая мою катастрофическую память, последнее время ограничивается всего несколькими годами. Несмотря на это, некоторые события я помню и буду помнить очень ясно, будто бы они произошли, скажем, вчера или в прошлом месяце.

Кроме всего прочего, мне довелось вспомнить все данные себе и невыполненные обещания. В частности, уже больше года я клянусь себе, что более или менее аккуратно изложу на бумаге (а мне приятно думать, что экран — это не просто экран), наверное, самое удивительное путешествие, которое мне когда-либо приходилось совершить. Итак, сегодня я пишу про Самарканд.

Аэропорт

Вечером 4 октября 2009 года в аэропорту Домодедово я подошел к стойке регистрации на рейс Москва–Самарканд. Началось все с того, что на кафедре в университете появилось объявление об осенней школе и конференции, проводимой в Узбекистане при поддержке одной замечательной итальянской организации ICTP. Тематика довольно сильно пересекалась с моими научными интересами на тот момент, да и мой многоуважаемый научный руководитель посоветовал съездить на данное мероприятие. Отправлялся я туда не один, но вылетал на день раньше, чем все остальные.

Вечером 4 октября 2009 года, подойдя к стойке регистрации в аэропорту Домодедово, я обнаружил, что забыл взять с собой телевизор, dvd-плеер, магнитофон или микроволновку. Если быть точнее, то хотя бы один из этих элементов позволил бы мне не выделяться из основного потока пассажиров. Очередь впечатляла своими размерами, и пока я раздумывал, где бы переждать “час пик”, рядом со мной образовалась женщина. На вид ей было около 50, внешность славянская. Сменив на моих же глазах выражение лица с обычного на умоляющее она, будто диктор, стала зачитывать историю о больном родственнике моего возраста, которому обязательно нужно передать несколько коробок с ягодами, которые, как мне должно было быть известно, являются лучшим лекарством при воспалении легких. Больше всего меня поразило, как настойчиво она подчеркивала, что несчастный парень — русский, на что я совершенно серьезно объяснял ей, что для меня никакого значения не имеет принадлежность человека к той или иной национальности. Пообещав даме рассмотреть ее предложение, я ретировался и вернулся прямо к окончанию регистрации, лишив себя кофе перед полетом (который, однако, был компенсирован чаем перед получением посадочного талона).

Перелет

Самолет оказался совершенно огромным аэробусом с двумя проходами и шестью креслами в ряду. Мне очень повезло, потому что самолет наполняли с носа. Соответственно, мне досталось место в центре одного из последних рядов, причем это был первый неполный ряд. Наполнение было почти стопроцентное, причем русских я насчитал человек семь, включая меня. Еще раз оговорюсь, что я не являюсь ни расистом, ни националистом. Просто нужно же как-то разделять жителей разных стран, разной внешности, разного цвета кожи. Слева от меня, через проход, сидели два брата, которые возвращались домой после заработков. Справа место было свободно, а спереди сидел мужчина, о котором я напишу отдельно.

Стоит отметить, что вылет задержался минут на сорок. Когда один из братьев поинтересовался у стюардессы, взлетим ли мы наконец, она нервно ответила, что Ваш багаж никак не могут погрузить. Потом подумала и добавила: “Нечего было столько с собой брать!” Кстати, почему-то все стюардессы были русскими, хотя авиалинии узбекские.

Народ потихоньку развлекал друг друга. Большинство пассажиров разговаривали на родном языке. В мои планы входило достать ноутбук и поработать, но когда я извлек из кармана телефон, с четырех сторон посыпались вопросы, за сколько я его купил. Позже я привык к подобного рода вопросам, но на тот момент это меня несколько озадачило. Немного поразмыслив, я решил оставить ноутбук в рюкзаке, чтобы избавить себя от лишнего внимания. Полет проходил спокойно, а стюардесса была очень мила и обходительна.

При подлете к Самарканду всем раздали таможенные декларации. Удивительным для меня фактом оказалось то, что графа “наличные деньги” была обязательна для заполнения. Новое занятие очень озаботило и возбудило всех окружающих. Братья-соседи тут же выяснили, откуда я, куда и зачем направляюсь. Тогда я впервые столкнулся с искренней доброжелательностью узбеков, которые наперебой предлагали записать их номера телефонов на случай, если что понадобится. Меня это насторожило, как человека непривычного к такому вниманию. Уже позже я понял, что ребята были абсолютно серьезны. Конечно, каждый узбек себе на уме, но в гостеприимстве им не занимать. Сейчас мне часто стыдно, видя, как их принимают в Москве. После непродолжительной беседы я открыл для себя удивительный факт. Оказывается, выживая в Москве, работая за мизерную зарплату, эти люди возвращались домой вполне обеспеченными гражданами. Чем ближе мы были к Узбекистану, тем веселее, раскованнее и увереннее они становились. Притом, что я еще не понимал уровня местных цен, я уже начал осознавать, что у себя дома они не такие уж и бедные.

Пришла пора рассказать про мужчину, который занимал кресло прямо передо мной. Начать стоит с того, что я был приятно удивлен, когда он вежливо осведомился, не буду ли я против его опущенного сидения на время отдыха после еды. На вид ему было около сорока, одет отлично и даже со вкусом, говорил на хорошем русском с чуть различимым акцентом. Можно представить, как я был озадачен, когда он попросил заполнить за него таможенную декларацию. Еще большее удивление вызвала его просьба заполнить такую же на выезд, не указывая при этом номер паспорта. Повторюсь еще раз, я заполнил все графы, включая имя и фамилию, но не вписал номер паспорта. Когда вопрос дошел до описи наличности, я извинился и предложил ему самому внести эти данные. Мужчина улыбнулся, посмотрел в потолок и сказал: “Ну, напиши долларов пятьдесят”. Если честно, весь его вид вызывал большие сомнения в достоверности этой информации, но, как говорится, хозяин – барин.

Таможня

Приземление оказалось довольно сумбурным. Я привык к тому, что многие русские путешественники начинают вставать со своих мест во время рулежки. Узбеки вскочили, как мне показалось, через пару секунд после того, как шасси коснулись посадочной полосы. Стюардессы в ужасе метались по салону и в прямом смысле даже не кричали, но орали, что все должны немедленно занять свои места. Спускаясь по трапу, я в очередной раз был удивлен. Представьте себе одну большую взлетно-посадочную полосу, стоящий в прямом смысле посередине самолет, небольшое здание аэропорта и кордон милиции, огораживающий путь к, так сказать, терминалу.

Узбеки, вернувшиеся на родину, совершенно не могли выстроиться в очередь на прохождение паспортного контроля. Каждые 15 минут вспыхивали горячие споры и перепалки с выяснением того, у кого сколько детей, кто кого старше, кто больше устал и прочее, прочее, прочее. Длилось это часа полтора, причем я сразу понял, что проще подождать в сторонке, слушая музыку. Пару раз я выходил покурить, причем как-то сразу удалось установить контакт с военными, которые формально запрещали выходить “на полосу”. По русски они говорили и понимали плохо, но с усталой улыбкой я дал понять, что не собираюсь никуда бежать, а посижу на пороге, подышу свежим (удивительно свежим после московского) воздухом вместо того, чтобы участвовать в душной ругани. Мой странный сосед спереди также спокойно сидел в углу и наблюдал за происходящим вокруг. Примерно в одно время мы решили, что очередь рассосалась достаточно, чтобы быть похожей на саму себя. Окошка было всего два, он достиг пограничников немного раньше меня. Сначала мое внимание привлекло то, что он задерживался дольше остальных. Не понимая местную речь, я не мог оценить, о чем он беседовал с человеком в будке. Через некоторое время пришел кто-то из военных, похожий на большого начальника и отвел соседа в сторонку. Так получилось, что когда я закончил прохождение паспортного контроля, сосед что-то уверенно сказал начальнику, дал ему купюру в 100 долларов, забрал у него из рук паспорт и направился на получение багажа. Впрочем, я потихоньку начал привыкать к тому, что удивляться еще придется много. Таможня была пройдена быстро: я миновал просвечивание багажа, ибо, как я уже сказал, забыл взять с собой телевизор, dvd-плеер и микроволновку. Я лишь отдал одну из двух копий декларации, причем вторую мне строго настрого наказали сохранить до отъезда.

Такси

Выходя из дверей аэропорта, я закуривал и смотрел скорее под ноги и на зажигалку, чем вперед. Подняв глаза, я увидел перед собой здоровенную решетку с охраняемой калиткой “на выход”. За решеткой были люди. За решеткой была толпа людей. Серьезно, несколько сотен человек. Выглядело это устрашающе. Перед тем, как отдаться окончательно Самарканду, я сделал глубокий вдох и прошел через ограду. Помня переписку с местными организаторами, которых я предупредил, как минимум, пару раз о моем раннем вечернем прибытии, я искал глазами табличку с собственным именем. Таблички не было. Точнее, были другие таблички с другими именами. Всего несколько, но ни одной из них себя я не нашел.

Почти сразу ко мне в прямом смысле прицепился, схватив за руку, юркий таксист. Сколько я его ни убеждал его, что меня встречают, он не отходил и смиренно сообщал, что будет рядом со мной “на всякий случай”. Очень быстро я понял, что у меня имеются только итальянские телефоны организаторов. Чуть больше времени мне потребовалось, чтобы смириться с тем, что меня никто не встретил, звонить мне некуда, жить пока что тоже. “Разберемся”, – подумал я. Мне полагалось размещение в университетской гостинице. В небольшом городе она не должна была быть слишком далеко от университета, так что именно к университету я и решил поехать. Торговаться я еще не привык, да и сил особенно не было. Я спросил у своего извозчика, во сколько обойдется поездка. Вместо названных 300 рублей я предложил 10 евро, так как поменять потом рубли мне представлялось более простым делом. Стоит сказать, что курс евро тогда был в районе 40, так что мое предложение было гораздо выгоднее. Таксист задумчиво посмотрел на сумеречное небо и сообщил, что предпочитает 300 рублей. “Но если нет, возьму евры”, – ответил он. Итак, мы отправились к университету.

По дороге я был неразговорчив. – Ты откуда? – Из Москвы. – С Москвы? Откуда с Москвы? С центра? Отъезжая от аэропорта, мы проехали мимо двух одиноких проституток, что меня удивило и привлекло внимание. – Хочешь девочку, русскую? – Нет, спасибо.

Если не считать проституток, то улицы были абсолютно пусты. Уже минут через пятнадцать мы выехали на крупный, ярко освещенный бульвар. Университет оказался прямо по середине, на углу с одного из концов стоял огромный отель “Президент”. Я расплатился рублями с таксистом (переплатив в 10 с лишним раз, как выяснилось уже гораздо позже) и убедил его, что тот может ехать восвояси. Оглядевшись вокруг, я поглядел на часы.

Вечером 4 октября 2009 г. в 21:36 по местному времени я стоял в городе Самарканде на бульваре под названием “Университетская площадь” прямо перед закрытым и темным зданием Самаркандского Государственного Университета. Вокруг не было ни души и я обдумывал, что делать дальше, когда услышал откуда-то справа на довольно приличном английском: “I’m sorry, but may I help you?”