Anton's Weblog

Another roof, another proof.

Признание

Одним из последних для меня открытий стал удивительный журналист Валерий Панюшкин. Нашел я его по колонке на «Снобе», а в «Сноб» я полез, потому что меня снобом иногда поддразнивают. А поддразнивают, потому что я сноб и есть. По некоторым вопросам.

Если бы меня попросили назвать несколько черт своего снобства, то первой было бы отношение к еде, а второй — отношение к языку. Еда должна быть… Мне тяжело сказать, какой должна быть еда. Если я вам никогда не готовил, то просто попросите. Быть может, я соглашусь. Язык дан нам, чтобы объяснять, но некоторые вещи проще объяснить наглядно, делом.

Я люблю читать. Спасибо маме, спасибо папе, спасибо моим покойным бабушкам и дедушкам. Когда я читать не умел, читали мне. Когда научился — читал сам. Сейчас иногда я читаю другим. Важность данной части человеческой жизни (именно жизни, а не культуры) даже никогда не обсуждалась. Язык нам дан, чтобы в том числе обсуждать, но некоторые вещи не нуждаются в обсуждении.

Лет шесть назад я начал читать газету «Газета». Она нравилась мне тем, что в ней не было криминальной хроники, были средне-паршивые статьи, ну и название вполне себе. Представьте, что вы никогда газет не читали, а вам нужно выбрать себе одну из множества. Хотя бы на пробу. Особенно весело было подходить к киоску и просить «Газету». «Вам какую?» — спрашивали у меня. «Газету», — отвечал я. Часто продавцы думали, что издеваюсь. В такие моменты я всерьез задумывался над тем, не единственный ли я читатель данного издания. Потом в «Газете» появилась бытовуха, и она для меня умерла. Позже она умерла совсем.

Я до сих пор раз-два в неделю покупаю «Коммерсант». В «Ведомостях» бывают интересные вещи, но почему-то «Ъ» мне ближе. Еще недавно подсадили на «Огонек», но это уже журнал. Газеты я все еще читаю, но только иностранные и не в России. Особенно нравятся испанские. Чем больше читаешь, тем больше понимаешь слов, которые не перекликаются с французским. Смысл понятен всегда. Немецкие газеты мне тоже понравились, но там вообще ничего не понятно. Почти ни слова. Когда наконец-то окажусь в Японии или Китае, тоже куплю газету. Несмотря на то, что язык — прекрасный способ обмена информацией, не все, что написано или сказано, можно понять.

Удивительная шутка, этот ваш язык. Скажем, есть вещи, которые почему-то произносить вслух не стоит. Мне вот всегда казалось правильным говорить людям правду в глаза. Некоторые люди списывают это на плохой характер. Сейчас я могу о чем-то промолчать. Не умолчать, а промолчать, потому что умалчивать — все равно что лгать или льстить (а лесть есть ложь). А мне нравится говорить людям все честно и в глаза. Чтобы не было недопонимания. Но могу и промолчать. Язык нам дан, чтобы озвучивать, но о некотором бывает выразительнее помолчать.

Хороший текст не сильно отличается от хорошей еды. Просто рецепторы работают не на языке, а в каком-то другом неведомом месте. У некоторых эти рецепторы развиты хорошо, у других — отвратительно. Сидишь, бывает, рассуждаешь о выбранном автором слове и авторских же комментариях к этому конкретному слову и по привычке разжевываешь, а тебя неожиданно останавливают. И становится очень тепло на душе, что тебя вот так вот, с полуслова. Не потому, что я такой весь из себя с выдающимся чувством языка. Просто оно у меня хотя бы есть. Если бы язык остановился в развитии, то мы так и передавали бы сухие факты, а есть ведь эмоции, которые в сухой форме становятся бессмысленными.

Вы знаете разницу между статьей и эссе? Конечно, знаете. А как essai переводится с французского? Попытка. Удивительный для меня факт, потому что всем бы такие попытки, как, скажем, у Виктора Ерофеева. Читая статью, я ищу объективности. Ее там, конечно, не будет. В лучшем случае не будет авторского или чьего иного давления. В лучшем случае не будет косноязычно. Но от статьи я жду информации, потому мне много и не надо. Требования к эссе у меня заоблачные. Если бы кто-то сейчас пришел и назначил меня редактором (чего, естественно, не случится из-за полного отсутствия квалификации), я был бы просто невыносим. Порвем после первого абзаца, выкинем после первой строчки. Ведь язык создан не только для того, чтобы на нем говорить, но и чтобы его слушать.

В неприлично малом возрасте у меня проступили мимические морщины на лице. Вообще, я не люблю говорить. Если я с вами разговариваю и много, то либо вы мне нравитесь, либо мне от вас что-то нужно. Если что-то нужно, то я этого скрывать не буду, потому что честный. Если вы мне нравитесь, то тоже скрывать не буду, потому что вы мне нравитесь. Если вы мне не нравитесь, то чаще всего я об этом сообщу, если вообще открою рот. Потому что вы мне не нравитесь, а я честный. Если я вас внимательно слушаю и задаю вопросы, то вы определенно мне нравитесь. Об этом я чаще всего не буду говорить, потому что я и так слушаю и задаю вопросы. Ведь вы мне определенно нравитесь. Даже язык не в силах передать очевидное.

Есть люди, которые рождены, чтобы писать. Есть те, кому вообще лучше сжигать любой свой текст длиннее одного абзаца. Я знаю, что человека можно научить петь не фальшиво, но с изложением на бумаге вопрос мне кажется сложнее. У каждого своя графомания, но некоторым стоит оставлять собственную в столе. Бывает, хорошо же относишься к человеку: и образованный он, и говорит на правильном русском, и мысли интересные бывают. А потом как напишет что-нибудь, да как выложит. И хочется сразу поднять трубку, позвонить и в лоб так сказать: «Убери это с глаз моих долой!» Причем проблемы начинаются не когда человек пишет о своей жизни и о себе (как делаю я, например), а включается литературный полет фантазии. Каждый в детстве должен написать свое первое стихотворение, и у большинства оно должно стать последним же. Неужели, не очевидно? Язык не создан для того, чтобы его больно и вычурно насиловали.

Когда-то мне открыли правду о том, что стихи в авторском исполнении слушать просто невыносимо. Серьезно, назовите мне поэта, который хорошо бы сам себя читал! Несколько более меня до сих пор удивляет, что у многих людей способность говорить совершенно не коррелирует со способностью писать. Совершеннейшая загадка, если человек вдруг говорит и пишет по-разному. Я вот пишу примерно так, как говорю, а говорю примерно так, как пишу. Только руками не размахиваю, не улыбаюсь, не хмурюсь, не верчу головой… Но если у вас хорошее воображение, вы можете себе все это представить. Так мне говорили — сам с собой я общаюсь только письменно, как сейчас, например. Язык был дан нам для общения между индивидами, но оказался просто незаменим в общении с самим собой.

Нет ничего лучше, чем умный собеседник. Лучше умного собеседника — только умный собеседник, который вдобавок хорошо говорит. Связно, правильно, подбирая слова и выражения. Вот недавно услышал из чужих уст прелестное слово смирный и понял, как по этому прилагательному соскучился. Совсем ведь позабыли. Или вот посмотрел «Монолог» с Глузским и получил неописуемое удовольствие. От того, как он говорит. От слова серчать и многих других обидно забытых. Язык веками развивался, чтобы как можно точнее передавать, и, кажется, стал избыточным для большинства людей нашего времени.

Каждый текст, написанный мной, предназначен для меня самого. Я не писатель, не журналист, я — математик. Мои пока немногочисленные статьи предназначены для других математиков, а тексты — только для меня самого. Если кому-то еще они нравятся, мне лишь приятно. Помнишь еще с чего я начал? Правильно, с Панюшкина. А почему до сих пор о нем ни слова? Потому что моего языка не достаточно, чтобы описать его язык. Я даже не стал пытаться. И все это очередное словоблудие — признание бессилия и преклонение перед удивительным талантом другого человека. И человека этого стоит читатьчитать и еще раз читать.

Advertisements

Written by Anton Fonarev

15/02/2012 at 18:55

Posted in Art, Writing

%d bloggers like this: