Anton's Weblog

Another roof, another proof.

Эпоха большой нелюбви

Эти синие глаза в дыму дискотек…
Я искал в них закат – нашел рассвет.

Да… И вправду, уже почти семь лет. Долго! Может быть, мы когда-нибудь поженимся. Я на это надеюсь. Вот ведь вернется сейчас, опять заведет свое «нам так даже лучше», а я себя немного дурой чувствую. Потому что мне скоро уже 36, надо сказать. Я детей хочу. Вот, идет. Ты ему только ничего не говори, хорошо? Я так — навеселе, да и не увижу тебя больше. Проще признаться.

Разговор происходит в пабе в Гренобле, курим на улице. Я заглянул сюда погреться и выпить полпинты Old Speckled Hen — единственная запомнившаяся в Англии марка эля (уж больно название забавное). Рядом стоит некрасивая девушка, которой скоро 36. Вместе со своим petit copain (дословно «маленький приятель», устаревающий эквивалент бойфренда) они пришли выпить за какого-то коллегу, который сегодня уволился. Коллега этот, приятный парень, тоже где-то бродит вокруг, заигрывая со всеми дамами на своем пути. Включая нашу некрасивую собеседницу. Впрочем, очень культурно и не раздражает.

Маленький друг — щуплый на вид, невысокий и небритый мужчина лет сорока, — возвращается и продолжает рассуждать о том, что какой-то их общий знакомый уже не то в четвертый, не то в пятый раз женится. Знакомый всем своим существованием доказывает, что институт брака и долгосрочных отношений себя исчерпал. По крайней мере, почти все участвующие в беседе сотрудники неизвестной компании понимающе кивают и соглашаются. Молодая парочка из той же компании не то чтобы согласна, но и не возражает. Обнимаются и говорят мне, каким-то доверительным полушепотом, что совсем недавно стали встречаться. До этого пару месяцев просто спали вместе. Я с немного покровительским сочувствием переглядываюсь с некрасивой девушкой.

Ну и вот, я с ним переспала в первый же вечер. Он показался мне образованным, говорил про Гюго что-то. Не помню, короче. Галантно выпер меня, правда, в половина десятого утра. Какое-то эссе писать нужно было. Я все думала, позвонит. Нихера. Встретились через неделю в одной компании по случайности. Гуляли потом вечером, он сказал, что я красивая. Искренне так сказал, душевно. Не как другие парни. Короче, я с ним опять переспала. В этот раз не выпер, но даже завтраком не покормил. Только что вот написал и предложил выпить кофе на углу его дома. Соглашаться?

Это уже Авиньон. Невинный вопрос у девушек за соседним столиком, а я выяснял directions, привел к неожиданно длительной беседе. Оказывается, уже полчаса подруги спорят о том, должна ли миловидная девочка-оратор соглашаться на предложение. «Чего тут непонятного?» — увещевает, нахмурившись, подруга. «Не будь наивной дурой!» Девочка, которой на вид между 20 и 25, обиженно парирует: «Я не сильно хуже других в этом плане! Вспомни, сколько ты трахалась с ton ami («твоим другом», наличие местоимения говорит об уже недружеских отношениях), пока он тебя не пригласил хоть куда-то?» Подруга еще сильнее сдвигает брови, но берет себя в руки и не переходит на личности.

Сторонним экспертом назначили меня, когда стали выяснять, из какого я региона, и выяснили, что из далекого. Мне всегда тяжело судить за других, но девочку почему-то очень жалко. С мыслью «куда же катится так называемая нация любви» я отшучиваюсь и пускаюсь в лингвистические рассуждения.

Во французском языке есть жаргонное выражение plan cul (дословно «план жопа»), аналог английского fuck friend. Правда, все несколько хуже, потому что friend здесь не всегда подразумевается, оставляя в таком случае место одному fuck. «Хороший план жопой не назовешь!» — так я обычно заканчиваю посвященный данному выражению монолог. Серьезная девушка, которая выглядит немного постарше, задумчиво кивает. Впрочем, у нее уже все хорошо: кто-то из грязи в князи, а она — из, простите, жопы в брак (с «ее другом» они месяц назад обручились, но называть его «женихом» она еще не привыкла).

Ты вот говоришь мне про стереотипы. А как тебе стереотип, что все немки такие себе неприступные феминистки, который привел к тому, что мы уже ни одного ласкового слова в свой адрес не слышим? Мы ведь женщины, между прочим, не хуже других. Я когда вижу, как за русскими девушками иногда ухаживают, то думаю, что мне такое вообще никогда не светит!

Моя миловидная собеседница не то сердится, не то в отчаянии. Заполнившее меня сочувствие не мешает злорадно отметить для себя, что дошедшее когда-то до идиотической крайности (а начиналось-то все очень разумно) феминистическое движение пожинает-таки плоды на ни в чем не виноватой двадцатипятилетней девушке. Кстати, это легко пронаблюдать, если помочь одиноко идущей женщине в Европе поднять, скажем, чемодан по лестнице. Обычно долго благодарят и спрашивают: «А вы из какой страны?»

Помочь я девушке ничем не могу, кроме как утешительно погладить по голове и сказать, что остались еще нормальные мужчины на свете. «В том числе и в Германии», — спешно добавляю я, заметив нездоровый огонек, разгорающийся в ее глазах. Принимаю отеческий вид, делаю глоток остывающего кофе и перевожу разговор в сторону поиска причин столь неприятного общественного мнения.

Винить во всем феминисток вместе с их движением, как мне кажется, глупо. Не менее узколобо вопить на каждом углу, что мужики совсем от рук отбились и им ни любви, ни тепла не нужно. Главное — чтобы было удобно, спокойно, без драмы, без скандалов. И палец о палец ударить они не хотят и не собираются. Простите, такой аргумент относится к разряду «женский шовинизм». Хочется лишь ехидно сказать: «А куда вы, дамы, смотрели, пока все к этому катилось?» Моя собеседница тем временем все вздыхает и не спорит. Да и с чем тут спорить-то?

У нас же как принято: вот понравилась ты парню на улице, его родители приходят, и ты должна все бросить и следующий день с ним провести. Одна подружка у меня хотела на таможне работать, чтобы потом уехать. Сходила так вот, вернулась домой уставшая и сказала родителям, что он «ничего». Наутро проснулась, а ее уже замуж выдали. Она пытался объяснить, что имела ввиду «приятный, но ничего особенного», а родители ответили, что неудобно — уже подарки приняли. Так вот и накрылась ее таможня. Я не хочу так! Хочу по любви!

Это уже в Узбекистане. Где-то час назад я поймал уже на лестнице выходящую из университета дочь высокопоставленного сотрудника и долго убеждал выпить со мной кофе. Она испуганно хлопала своими большими глазами, а я талдычил, что просто хочу пообщаться с представительницей местной молодежи, да и подустал от своих с одним и тем же «Кафе Венеция».

Передо мной очень ухоженная, красивая и даже по московским меркам стильно одетая девушка. Она была в Европе и прекрасно знает, что там живут несколько по-другому, чем в Самарканде. Но Самарканд ей тоже нравится. На вопрос, хочет ли она уехать, немного теряется и не находит ответа.

Ей, кажется, двадцать два. Родители встретились и поженились по устоявшимся местным традициям, причем сразу после свадьбы разъехались по университетам: отец — в Москву, мать — в Питер. «Мама говорит, что папу совсем не знала поэтому, но, когда доучились уже, постепенно полюбила!» В моей голове проносятся почему-то ненавистные мне народные мудрости «бьет, значит любит» и «стерпится, слюбится».

Глядя на собеседницу, я с некоторым трудом пытаюсь вписать ее в эту новую для меня картину мира. На резонный вопрос я получаю уже не столь неожиданный ответ: «Хожу, а куда я денусь. Иногда по несколько раз в месяц. Мне же скоро 23, родители волнуются! Но я держусь.» Тут волевая девушка немного взволнованно смотрит на часы и говорит, что ей уже совсем пора. Кажется, время около шести. Я быстро оплачиваю счет, пока она неуверенно достает кошелек. По местным меркам она богата, но с местными ценами я — олигарх. И девушка это понимает. А может быть ей нельзя спорить с мужчиной-гостем. Кто знает?..

Я задумчиво курю, направляясь к общежитию, которое гордо именуется университетской гостиницей. Думаю о столь гигантской разнице культур и еще не знаю, что девушка больше не появится ни на одном докладе (ей станет срочно нужно готовиться к аспирантуре) и до самого моего отъезда будет, как мне кажется, избегать моего присутствия. И что утром, когда я появлюсь в здании университета, первым встречным человеком окажется ее отец, который очень внимательно посмотрит мне в глаза. Хотя, это все может быть моей больной фантазией. Не уверен. Вряд ли.

Он? Здесь? Не знаю, минут пятнадцать назад подошел. Сразу к подруге. Сказал, что вообще не ходит по ночным заведениям, потому что очень серьезный молодой человек. Что-то про образование спрашивает у нее и про семью. Втирал вот, что ищет свою любовь, семью завести хочет, осесть. Вообще, в прошлом месяце он уже с нами здесь же знакомился, просто не помнит. И говорил то же самое, просто в тот раз на меня почти сразу переключился. Вроде бы не хамит и не лезет откровенно. Хотя да, довольно пьяный. Сразу принес бокал шампанского. А это твой друг?

Сдавленно посмеиваюсь: «Скажем так, я его нянчу. Слежу, чтобы чего не натворил!» Рядом со мной девушка лет 25. Напротив приятель снимает ее подругу, а я устало наблюдаю, чтобы он ничего не натворил. Потому что выпил уже прилично. Между нами есть, как минимум, две разницы: он на охоте, я — нет, я трезв, он — не очень. «Ты не против, если я здесь посижу?» — спрашиваю у подруги. «Нет, конечно.»

Переродившийся Казанова отправляется к бару за шампанским. «Не хочешь меня угостить?» — влетает в мое правое ухо. «Совершенно нет», — не выдерживаю я и изливаю желчь в виде короткого монолога-сочинения на тему девальвации любви. Тихо, спокойно, интеллигентно и очень жестко. Впрочем, меня не понимают: «Это что, твой метод съема?» Я встаю прогуляться.

На выходе меня ловит все та же подруга: «Поехали к тебе? Или, если хочешь, ко мне!» Она стоит в проходе, на пороге темного омута, где все еще барахтается мой приятель. Я стою у гардероба, где светло и пахнет свежим воздухом, просачивающимся с улицы: «Господи, ты так ничего и не поняла?»

Я иду домой и думаю об этой проклятой девальвации. Конечно, заведения бывают разными, народы бывают разными, страны бывают разными, люди бывают разными, девушки бывают разными, намерения бывают разными, мечты бывают разными, мотивы бывают разными… И эта вот моя выборка может быть совсем не репрезентативной, потому что выборка эта — по больнице. По больнице, в которой я не пациент и не врач. Скорее, так — навещаю друзей, знакомых и прочих случайных пациентов в надежде, что многие из них выпишутся. Как там в песне поется?

А мы порой ни в Бога, ни в черта
Верим в музыку или в любовь.
Для нас любовь даже больше, чем Бог,
Да знать бы, что такое любовь.

Вроде как-то так.

Advertisements

Written by Anton Fonarev

02/03/2012 at 03:34

Posted in Life